нуть во второй раз, он прыгнул на нее и зажал ей рот рукой. Она обрушила на него град ударов, но боль лишь напитала пылающий в нем огонь. Он пылал все жарче, и каждая пора тела Джерома служила выходом для пламени, горящего у него во внутренностях, в голове, в мошонке. Внушительные размеры женщины ничего не значили для охватившей его лихорадки. Он прижал ее к стене - удары ее сердца громом отдавались у него в ушах - и начал осыпать поцелуями шею, одновременно срывая одежду, чтобы высвободить грудь.
   - Не кричи, - сказал он, стараясь говорить убедительно. - Я не сделаю тебе ничего плохого.
   Она покачала головой и сказала ему в ладонь: "Не буду".
   Он отнял ладонь от губ женщины, и она несколько раз отчаянно глотнула воздух. Где же Исайя, подумала она. Наверняка, где-то поблизости. Она опасалась за свою жизнь, если будет сопротивляться этому насильнику - так горели у него глаза! - так что она оставила всякие попытки к сопротивлению и позволила ему делать, что он хочет. Страсть мужчины, это она знала по собственному богатому опыту, легко истощалась. Сначала они клянутся перевернуть небо и землю, а полчаса спустя становятся вялыми, как тряпка. Если уж происходит то, что происходит, она сможет вынести его воспаленную страсть - у нее бывали посетители и похуже. Что же касается его прибора, который он вводил в нее все глубже, то ни в размерах, ни в обращении не было ничего, что бы поразило ее.
   Джером хотел добраться до ее сердца, хотел, чтобы оно выплеснулось ему в лицо, хотел купаться в теплой крови. Он просунул руку ей под груди и почувствовал, как оно колотится под его ладонью.
   - Понравилось, а? - спросила она, когда он прижался к ее груди. - Не тебе одному.
   Он впился пальцами ей в кожу.
   - Осторожней, золотко, - сказала она, заглядывая ему через плечо в надежде увидеть Исайю. - Помягче. У меня нет другого тела.
   Он не ответил. Ногти его окрасились