В 1937-м. Эдгар Тейт. Эдгар Сент-Клер Тейт.
   - Ты, кажется, сказал, отец твоей матери?
   - Я взял его имя. Я не хочу носить имя отца. Я никогда ему не принадлежал.
   - Никто никому не принадлежит, - ответил Клив. - Ты принадлежишь сам себе.
   - Но это неверно, - сказал Билли, слегка пожав плечами, и все еще глядя на свет на стене. Уверенность его была непоколебимой, вежливость, с которой он говорил, не делала его утверждение менее веским. - Я принадлежу своему деду. И всегда принадлежал.
   - Ты еще не родился, когда...
   - Это не важно. Пришел-ушел, это ерунда.
   Пришел-ушел, удивился Клив. Понимал ли под этими словами Тейт жизнь и смерть? У него не было возможности спросить. Билли опять говорил тем же приглушенным, но настойчивым голосом.
   - Конечно, он был виновен. Не так, как о том думают, но виновен. Он знал, кто он и на что способен, это вина, так ведь? Он убил четверых. Или, по крайней мере, за это его повесили.
   - Ты думаешь, он убил больше?
   Билли еще раз слабо пожал плечами: разве в количестве дело.
   - Но никто не пришел посмотреть, куда его положили покоиться. Это неправильно, так ведь? Им было все равно, мне кажется. Вся семья, возможно, радовалась, что он умер. Думали, что он чокнутый, с самого начала. Но он не был таким. Я знаю, не был. У меня его руки и его глаза. Так мама сказала. Она мне все о нем рассказала, видишь ли, прямо перед смертью. Рассказала мне вещи, которые никому и никогда не говорила. И рассказала мне только потому, что мои глаза..." - он запнулся и приложил руку к губам, будто колеблющийся свет на стене уже загипнотизировал его, чтобы он не сказал слишком многое.
   - Что сказала тебе мать? - нажал Клив.
   Билли, казалось, взвешивал различные ответы, перед тем как предложить один из них.
   - Только то, что он и я были одинаковы в некоторых вещах, - сказал он.
   - Чокнутые, что ли? - спросил