бодрствующий мир, и, глядя на мальчика, он увидел, что волосы Билли подняты ветром, который не принадлежал, не мог принадлежать тюремным помещениям. "Ты видишь сон, - опять сказал Билли. - Проснись".
   Вздрагивая, Клив сел на койке. Город удалялся - почти ушел - но перед тем, как почти потерять его из виду, он почувствовал бесспорное убеждение, что Билли знал, когда будил Клива, что они были там вместе несколько недолговечных мгновений.
   - Ты знаешь, да? - выдохнул он в мертвенно-бледное лицо рядом с собой.
   Мальчик выглядел сбитым с толку.
   - О чем ты говоришь?"
   Клив покачал головой. Подозрение становилось все более невероятным по мере того, как он удалялся от сна. Даже если и так, когда он взглянул на костлявую руку Билли, которая все еще сжимала его собственную руку, он почти ожидал увидеть частицы того обсидианового песка у него под ногтями. Там была только грязь.
   Сомнения, однако, продолжались долго, и после того как рассудок, кажется, поборол их, Клив обнаружил, что внимательней наблюдает за мальчиком с той ночи, ожидая какого-то оборота в разговоре или случайного взгляда, чтобы раскрыть природу его игры. Такой испытующий взгляд был пропащим делом. Последние доступные черты исчезли после той ночи, мальчик стал - подобно Розанне - непрочитываемой книгой, не дающей ключа к своему засекреченному шифру. Что же касается сновидения, о нем даже не упоминалось. Единственным косвенным намеком на ту ночь была растущая настойчивость Билли, с какой он убеждал Клива принимать седативное.
   - Ты нуждаешься в сне, - сказал он, вернувшись из Лазарета с новыми припасами. - Возьми их.
   - Тебе тоже надо спать, - сказал Клив, любопытствуя, насколько сильно мальчик будет настаивать. - Я в этом дерьме больше не нуждаюсь.
   - Нет, ты нуждаешься, - напирал Билли, предлагая склянку с капсулами. - Ты знаешь, как неприятен шум.
   - Говорят, к ним привыкают,