сли так, то это было странное место для подобного признания. Несмотря на матрас в углу и относительную уединенность комнаты, как представить возможного читателя этих слов, просто шагнувшего сюда, чтобы ощутить ее вкус. Никакие любовники-подростки, как бы ни были они распалены, не стали бы играть в папу и маму здесь, под пристальным взглядом ужаса со стены. Она пересекла комнату, чтобы осмотреть надпись. Краска, казалось, того же оттенка розового, использованного, чтобы подкрасить губы кричащего человека, возможно, та же рука.
   За спиной послышался шум. Она повернулась так быстро, что почти упала на матрас, заваленный одеялами.
   - Кто?
   На другом конце глотки, в гостиной, находился мальчик лет шести-семи, с коленями, покрытыми струпьями. Он уставился на Элен поблескивающими в полутьме глазами, будто ожидая, когда к нему обратятся.
   - Да? - сказала она.
   - Анни-Мари говорит, ты хочешь чашку чая? - провозгласил он без пауз и без интонации.
   После разговора с женщиной, кажется, минули часы. Тем не менее, она была благодарна за приглашение. Сырость в доме рождала озноб.
   - Да, - сказала она мальчику. - Да, пожалуйста.
   Ребенок не двинулся и лишь смотрел.
   - Ты собираешься показать дорогу? - спросила она.
   - Если хочешь, - ответил тот без всякого энтузиазма.
   - Мне хотелось бы.
   - Ты фотографируешь? - спросил он.
   - Да. Фотографирую. Но не здесь.
   - Почему не здесь?
   - Слишком темно, - сказала она ему.
   - Не действует в темноте? - спросил он.
   - Нет.
   Мальчик кивнул так, словно эта информация каким-то образом хорошо укладывалась в его картину мира, и без единого слова повернулся кругом, очевидно, ожидая, что Элен последует за ним.
  
  ***
  
   Если на улице Анни-Мари была молчалива, в уединении собственной кухни она была далеко не такой. Настороженное любопытство исчезло, его сменили поток оживленной