лась к №14 и провела целый час в его оскверненных пределах, тщательно фотографируя стены спальни и гостиной. Она ожидала, что воздействие головы в спальне при повторном осмотре станет значительно слабее; этого не произошло. Хотя она старалась схватить и целое и детали как можно лучше, она знала, - фотографии в лучшем случае будут лишь слабым эхом его бесконечного вечного рева.
   Большая часть его силы заключалась, конечно, в контексте. То, что на подобное изображение можно наткнуться в таком сером окружении, столь подозрительно лишенном таинственности, походило на обнаружение иконы в куче мусора: сияющий символ перехода из мира тяжкого труда и распада в некое более темное, но и более грандиозное царство. Она с болью осознала, что глубину ее впечатления, вероятно, выразить ей не удастся. Она владела словарем аналитическим, насыщенным трескучими словами и академической терминологией, но прискорбно убогим в своей выразительности. Фотографии, какой бы бледной копией подлинника они ни были, могли, надеялась она, по крайней мере намекнуть, сколь мощна картина, даже если и не смогут нагнать то чувство, что пробирает до печенок.
   Когда она покинула дом, ветер продолжал немилосердно дуть, но мальчик снаружи ждал - тот же самый ребенок, который сопровождал ее вчера, - одетый будто по весне. Он гримасничал, стараясь удержаться от отчаянной дрожи.
   - Привет, - сказала Элен.
   - Я ждал, - доложил ребенок.
   - Ждал?
   - Анни-Мари сказала, что ты вернешься.
   - Я только собиралась прийти как-нибудь на неделе, - сказала Элен. - Ты мог бы прождать долго.
   Лицо мальчика прояснилось.
   - Все в порядке, - сказал он. - Мне было нечего делать.
   - А как насчет школы?
   - Не нравится! - ответил мальчик, будто получение образования зависело от его вкуса.
   - Вижу, - сказала Элен и пошла по периметру двора.
   Мальчик шел за ней. На клочке травы в середине