омню, чтобы я читал об этом, - сказал Арчи самое лучшее, произнесенное им за два часа пития; даже речь его, в иной раз неискренняя от самолюбования, смягчилась.
   - Возможно, полиция замалчивает, - высказал мнение Дэниел.
   - Тайный сговор? - сказал Тревор с неприкрытым цинизмом.
   - Такое происходит постоянно, - парировал Дэниел.
   - Почему они должны это замалчивать? - спросила Элен. - Какой смысл?
   - С каких это пор в действиях полиции появился смысл? - произнес Дэниел.
   Бернадет вмешалась до того, как Элен успела ответить.
   - Больше мы не затрудняем себя даже читать о таких вещах, - сказала она.
   - Говори за себя, - начал кто-то, но она не обратила внимания.
   - Мы ослеплены жестокостью, - продолжала она. - Мы ее больше не видим, даже когда она перед самым носом.
   - Каждую ночь на экране, - ввернул Арчи. - Смерть и трагедии в полный рост.
   - Тут нет ничего нового, - сказал Тревор. - Елизаветинцы видели смерть постоянно. Публичные казни были популярным развлечением.
   Страсти разгорелись. После двухчасовых вежливых сплетен вечеринка внезапно оживилась. Прислушиваясь к яростному спору, Элен пожалела, что у нее не хватило времени проявить и напечатать фотографии, граффити подлили бы масла в огонь этого пьяного гвалта. Именно Парселл под конец, как обычно, выдвинул свою точку зрения, и, как обычно, она была разрушительной.
   - Конечно, Элен, моя дорогая, - начал он, что подчеркивало скуку, рожденную предчувствием возражений, - все твои свидетельницы могут лгать, не так ли?
   Разговоры за столом утихли, лица повернулись к Парселлу. Он упрямо игнорировал всеобщее внимание и отвернулся, чтобы что-то шепнуть на ухо мальчику, приведенному с собой, - своей новой пассии, которую в конце концов, отставят, дело нескольких недель, ради другого хорошенького мальчика.
   - Лгут? - переспросила Элен. Она почувствовала гнев, а Парселл