ет задавать вопросов. Она чувствовала, что вот-вот разрыдается, и не хотела, чтобы он видел ее слезы.
   - Значит, ты была права, - сказал он.
   - Права?
   - Насчет местного маньяка.
   - Нет, - сказала она. - Нет.
   - Но ребенок...
   Она встала и подошла к окну. С высоты двух этажей она глядела на темнеющую внизу улицу. Почему она ощущала необходимость столь последовательно отрицать версию о тайном сговоре? Почему теперь она молила, чтобы Парселл оказался прав, и все рассказанное ей оказалось ложью? Она опять и опять возвращалась в мыслях к тому, какой была Анни-Мари, когда Элен посетила ее в последний раз: бледная, нервная, ожидающая. Она будто ждала чьего-то прибытия, разве не так? Она страстно хотела отпугнуть нежелательную посетительницу, чтобы вернуться к своему ожиданию. Но ожиданию чего, кого? Может ли быть, что Анни-Мари действительно знала убийцу? Возможно, пригласила его в дом?
   - Надеюсь, они отыщут ублюдка, - сказала она, продолжая глядеть на улицу.
   - Отыщут, - ответил Тревор. - Детоубийца, мой Бог. Они займутся этим в первую очередь.
   На углу улицы появился человек, он повернулся и свистнул. Большая восточно-европейская овчарка возникла у его ног, и оба они отправились дальше, к Собору.
   - Собака, - пробормотала Элен.
   - Что?
   За всем последующим она забыла о собаке. Теперь испытанное потрясение, когда та прыгнула на окно, накатило опять.
   - Какая собака? - настаивал Тревор.
   - Сегодня я вернулась в квартиру, где фотографировала граффити. Там была собака. Запертая.
   - Ну и что?
   - Она умрет с голоду. Никто не знает, что она там.
   - Откуда ты знаешь, может, она заперта там, как в конуре?
   - Она производила такой шум, - сказала Элен.
   - Собаки лают, - ответил Тревор. - Вот и все, на что они годятся.
   - Нет... - сказала Элен очень спокойно, вспоминая звуки внутри заколоченного дома.