аны и перенесены, склеп освобожден и вычищен; его стены разворочены. Но она должна увидеть это своими глазами.
   Даже после такой обильной пищи, которая свалила бы ее с ног всего несколько дней назад, она, отправляясь к Церкви Всех Святых, чувствовала себя необычайно легко, как будто была пьяна. Это было не то слезливо-сентиментальное опьянение, как с Митчем, а эйфория, от которой она ощущала себя почти неуязвимой, как если бы нашла, наконец, в себе нечто яркое и несокрушимое, и ничто уже не могло принести ей вреда.
   Она ожидала увидеть Церковь Всех Святых в руинах, но руин не было. Здание еще стояло, стены были нетронуты, голые балки упирались в небо. Возможно, подумала она, его и нельзя разрушить, может быть, она и оно - суть бессмертная двойня. Ее подозрения укрепились, когда она увидела, что церковь привлекла новую толпу - служителей культа. Полицейская охрана была утроена с тех пор, как она была здесь в последний раз, а брезентовая завеса перед входом в склеп, теперь представляла собой обширный тент, поддерживаемый строительными лесами, полностью скрывающий все крыло здания. Служители алтаря, стоящие в непосредственной близости к тенту, были в масках и перчатках, священники - немногие избранные, кто действительно был допущен в святую святых, - носили глухой защитный костюм.
   Она смотрела из-за заграждения: крестные знамения и земные поклоны среди посвященных, окропление тех, в костюмах, когда они появлялись из-за тента, тонкий дымок воскуриваемых благовоний, наполняющий воздух запахом ладана.
   Кто-то из зевак расспрашивал полицейского.
   - Зачем эти костюмы?
   - На случай, если там зараза, - последовал ответ.
   - После стольких лет?
   - Неизвестно, что там может быть.
   - Но ведь болезни не могут сохраняться так долго.
   - Это чумная яма, - сказал полицейский. - Они просто принимают меры предосторожности.
   Элейн слушала их разговор,