орил о смерти и ее чарах, что он ее Творец?"
   - Я шел за тобой, - сказал он.
   - От самого дома?
   Он кивнул.
   - Что они говорили тебе? - спросил он. - Полицейские. Что они тебе сказали?
   - Ничего такого, о чем бы я сама не догадывалась.
   - Ты знала?
   - Может и так. Должно быть, где-то в глубине души. Помнишь наш первый разговор?
   Он что-то утвердительно промычал.
   - Все, что ты говорил о Смерти. И так самовлюбленно.
   Внезапно он осклабился, добавив еще костей к своему облику.
   - Да, - сказал он. - Так что же ты думаешь обо мне?
   - Я уже тогда что-то поняла. Я не знала только, откуда это. Не знала, что принесет будущее.
   - И что же оно принесло? - спросил он вкрадчиво.
   Она пожала плечами.
   - Все это время меня ждала смерть. Верно?
   - О, конечно, - он был доволен взаимопониманием. Он подошел и дотронулся до ее щеки.
   - Ты бесподобна, - сказал он.
   - Не очень.
   - Но ты так хладнокровна, так спокойно переносишь все это.
   - А чего бояться? - сказала она. Он погладил ее по щеке. Ей казалось, что чехол его кожи вот-вот расползется, а мрамор глаз вывалится и разобьется вдребезги. Но он сохранял свой облик, для видимости.
   - Я хочу тебя, - сказал он.
   - Да, - ответила она. Конечно, это было в каждом его слове, с самого начала, но ей не сразу было дано понять это. Каждая история любви, в конечном счете, была историей смерти, не об этом ли твердят поэты? Почему эта правда хуже любой другой?
   Им нельзя было идти к нему домой, там может быть полиция, говорил он, ведь они должны знать об их романе. К ней тоже, конечно, нельзя. Поэтому они сняли номер в небольшом отеле поблизости: Еще в тусклом лифте ему вздумалось гладить ее по волосам, а когда она отстранилась, он положил ей руку на грудь.
   Комната была довольно убогой, но огни с рождественской елки на улице немного приукрашивали