на мокрых от виски губах Тетельмана. - Она - как фрукт, видите ли. Гниет.
   Каким-то образом крики Стампфа воплотились в образы. Это не было страдание здорового существа: сама гниль вопила.
   Скорее, чтобы отвлечь внимание от производимого немцем шума, чем из интереса, Черрик спросил:
   - Что они дают тебе в обмен на лекарства и одеяла? Женщин?
   Этот поворот мысли явно позабавил Тетельмана: он рассмеялся, сверкнув золотыми коронками.
   - У меня нет надобности в женщинах, - сказал он. - Я слишком много лет страдал сифилисом.
   Он щелкнул пальцами, и обезьянка вновь вскарабкалась ему на колени.
   - Ведь душа - не единственное, что гниет.
   - Ну, хорошо. Так что же ты получаешь от них взамен? - спросил Локки.
   - Поделки, - сказал Тетельман. - Чашки, кувшины, циновки. Их у меня скупают американцы, и продают потом в Манхэттене. Сейчас все хотят приобрести что-нибудь от вымирающего племени.
   - Вымирающего? - переспросил Локки. Слово звучало для него соблазнительно, как слово жизнь.
   - Да, конечно, - сказал Тетельман. - Они все равно исчезнут. Если вы их не уничтожите, они это сделают сами.
   - Самоубийство? - спросил Локки.
   - В своем роде. Они просто падают духом. Я видел это полдюжины раз. Племя теряет свою землю, и с ней утрачивает вкус к жизни. Они перестают заботиться о самих себе. Женщины становятся бесплодны, юноши принимаются пить, старики просто морят себя голодом. Через год-другой племени как не бывало.
   Локки опрокинул стакан, приветствуя про себя фатальную мудрость этих людей. Они знали, когда умирать. Мысль об их стремлении к смерти освободила его от последних угрызений совести. Чем теперь считать ружье в своей руке, как не инструментом эволюции?
  
  ***
  
   На четвертый день их пребывания на фактории лихорадка Стампфа пошла на убыль, к немалому удивлению Дэнси.
   - Худшее позади, - объявил он. - Дайте ему еще