тал.
   - Это было плохо?
   - Что именно плохо?
   - Ночью.
   Он не знал, как начать ответ. Да, конечно, было плохо, но, даже если бы он доверился ей достаточно, чтобы описать то, что он видел - а в этом он сильно сомневался, - его словарь был слишком жалок для этого.
   Кэрис молчала, пока озеро не показалось перед ними. Маленькие белые цветы покрывали траву под их ногами. Марти не знал, как они называются. Она изучала их, когда задала вопрос:
   - Это просто другая тюрьма, Марти?
   - Что?
   - Быть здесь.
   У нее была та же проницательность, что и у отца, без сомнения. Он совсем не ожидал вопроса, который шокировал его. Никто на самом деле ни разу не спросил его, как он себя чувствует, с тех пор, как он прибыл сюда. Конечно, не из поверхностного интереса к его благополучию. Возможно, в конечном итоге, он сам мог спросить себя об этом. Его ответ - когда он последовал - был колеблющимся.
   - Да... наверное, это все еще тюрьма, хотя... я не слишком-то задумывался об этом... то есть, я не могу просто встать и уйти в любое время, правда? Но это не сравнимо... с Вондсвортом... - его словарный запас снова подвел его, - ...это просто другой мир.
   Он хотел сказать, что он любит деревья, огромное небо, белые цветы, по которым они шагали, но он знал, что такие выражения будут выглядеть тяжелыми в его устах. У него не было сноровки в такого рода разговорах, как у Флинна, который мог изъясняться стихами, словно это был его второй язык. Как он обычно заявлял, такая болтливость - от его ирландской крови. Все, что Марти мог сказать, это:
   - Я могу бегать здесь.
   Она пробормотала что-то, что он не смог расслышать; может быть, просто согласие. Что бы это ни было, его ответ, казалось, удовлетворил ее, и он почувствовал, как злость, с которой он начал, сопротивляясь ее умным речам и ее тайной жизни с Папой, исчезает.
   - Ты играешь в теннис? - снова