из ниоткуда спросила она.
   - Нет и никогда не играл.
   - Хотел бы научиться? - предложила она, повернувшись вполоборота к нему и усмехаясь. - Я могу тебя научить, когда потеплеет.
   Она выглядела столь хрупкой для физических упражнений; постоянная жизнь на грани, казалось, утомляла ее, хотя на грани чего - он не знал.
   - Научишь - буду играть, - сказал он, радуясь их новому договору.
   - По рукам? - спросила она.
   - По рукам.
   И ее глаза, подумал он, так темны; неясные, двусмысленные глаза, которые иногда, когда ты меньше всего этого ожидаешь, глядят на тебя с такой прямотой, что кажется, что она срывает покровы твоей души.
   И он не красавец, подумала она, он давно уже перестал быть им и теперь бегает, чтобы поддерживать себя в форме, потому что боится, что иначе он начнет расплываться. Возможно, он просто самовлюбленный нарцисс - могу поспорить, что он стоит перед зеркалом каждый вечер и смотрит на себя, страстно желая остаться этаким красавчиком-мальчиком, вместо того чтобы быть крепким и мужественным.
   Она уловила его мысль, ее мозг легко поднялся над ее головой (по крайней мере, она так себе это представляла) и поймал ее в воздухе. Она делала так постоянно - с Перл, с отцом, - часто забывая, что другие люди не обладают такими способностями, чтобы так нахально подслушивать.
   Мысль, которую она поймала, была такой: Я должен научиться быть мягким; или что-то вроде этого. Он боялся, что она умчится, господи Боже! Вот почему он был такой чертовски противный, когда он был с ней, и такой осторожный.
   - Я не собираюсь обрывать это все, - сказала она, и он почувствовал, как у него начинает краснеть шея.
   - Извини, - ответил он. Она не была уверена, признал ли он свою ошибку или просто не понял ее фразу.
   - Не нужно обращаться со мной, как с ребенком. Я не хочу этого от тебя. Я и так все время это получаю.
   Он метнул на нее