Мартин?
   Это было неожиданно. Неподготовленный к нему Марти смог сказать только: "Я не знаю", что было достаточно честным ответом.
   Но Уайтхед хотел большего. Его глаза поблескивали.
   - Я не молюсь, если вы это имеете в виду, - продолжил Марти.
   - Даже перед вашим судом? Скороговоркой для Всемогущего?
   В этих вопросах не было юмора или чего-то предумышленного. Марти снова ответил так честно, как мог.
   - Я не помню точно... Думаю, что тогда я наверняка что-то говорил, да. - Он остановился. Облака над ними закрыли солнце. - Ничего хорошего это мне не принесло.
   - А в тюрьме?
   - Нет, никогда не молился. - Он был уверен. - Ни разу.
   - Но ведь были же в Вондсворте богобоязненные люди?
   Марти вспомнил Хесельтина, с кем он несколько недель делил камеру в самом начале своего срока. Тюремный старожил, Тин провел больше лет за решеткой, чем на свободе. Каждый вечер он бормотал в подушку варварскую версию "Отче Наш", прежде чем заснуть: "Отче Наш, сущий на Небесах, да светится имя...", не понимая ни слов, ни их значения, просто проговаривая молитву наизусть, как он делал это, возможно, каждый вечер в своей жизни до тех пор, пока речь не заходила о спасении - "не введи в Искушение и избавь от Лукавого, во веки веков. Аминь".
   Это ли подразумевал Уайтхед? Было ли в молитве Хесельтина уважение к Создателю, благодарность за Создание или, хотя бы, предвкушение Судилища?
   - Нет, - ответил Марти. - Не то, чтобы богобоязненные. Я имею в виду, какой смысл?..
   Тут было нечто большее, чем просто возникшая мысль, и Уайтхед ждал с терпением стервятника. Но слова торчали на языке Марти, отказываясь быть произнесенными. Старик подтолкнул их.
   - Почему нет смысла?
   - Потому что все это - несчастные превратности судьбы, правда? То есть, все это случай.
   Уайтхед кивнул едва заметно. Последовало долгое молчание, затем старик спросил: