свещения, которое он давал. Инертно Брир осмотрел комнату в поисках того, на что можно было сесть или, по крайней мере, опереться. Но никаких удобств здесь не было: ее строгость могла бы смутить аскета. Только несколько одеял на голых досках в углу, где спал великий человек, немного книг, сложенных у стены, колода карт, кувшин с водой и чашка, что-то еще. Стены, за исключением четок, свисавших с крюка, были голыми.
   - Что ты хочешь, Энтони?
   Все, о чем мог подумать Брир, было: я ненавижу эту комнату.
   - Скажи, что ты должен сказать.
   - Я хочу уйти...
   - Уйти?
   - Уйти. Меня раздражают мухи. Здесь так много мух.
   - Не больше, чем где-нибудь еще в мае. Хотя, возможно сейчас более тепло, чем обычно. Все признаки того, что лето будет мучительным.
   Мысль о тепле и свете вызвала у Брира тошноту, и была еще одна вещь - отвратительная реакция его живота, когда он принимал пищу. Европеец обещал ему новый мир - здоровье, богатство, счастье, - но он страдал от мучений проклятья. Все это было жульничеством, все - жульничество.
   - Почему ты не позволил мне умереть? - спросил он, не задумываясь над тем, что говорит.
   - Ты мне нужен.
   - Но я болен.
   - Работа скоро будет закончена.
   Брир взглянул на Мамуляна в упор - вещь, на которую он отваживался крайне редко. Но отчаяние гнало его, как розга по спине.
   - Ты говоришь о том, чтобы найти Тоя? - спросил он. - Мы не найдем его. Это невозможно.
   - Нет, мы найдем его, Энтони. Я настаиваю.
   Брир вздохнул.
   - Я хотел бы умереть, - сказал он.
   - Не говори так. У тебя есть все свободы, которые ты хочешь, правда? Ты теперь не чувствуешь вины, так?
   - Нет...
   - Большинство людей были бы счастливы страдать от твоих незначительных неудобств, чтобы быть невиновными, Энтони, - следовать плотским желаниям своего сердца и никогда не быть заставленными пожалеть об этом.