одня отдохни. Завтра мы оба будем заняты, ты и я.
   - Чем?
   - Мы отправимся посетить мистера Уайтхеда.
   Мамулян говорил ему об Уайтхеде и доме с собаками. Повреждения, причиненные ими Европейцу, были значительны. Хотя его разодранная рука зажила быстро, повреждения ткани были невосстанавимы. Палец и еще половина пропали, отвратительные шрамы покрывали ладонь с обеих сторон, большой палец уже не будет нормально двигаться - его карточные навыки серьезно испорчены. Это была длинная и жалостливая история, которую он рассказал Бриру в тот день, вернувшись окровавленным после своего столкновения с собаками. История нарушенных обещании и презираемого доверия, жестокостей, совершенных против дружбы. Европеец открыто плакал, рассказывая ему об этом, и Брир мельком разглядел всю глубину его боли. Они оба были презираемыми людьми, против них все сговорились, их все бранили. Вспоминая исповедь Европейца, он почувствовал, как когда-то потерянное чувство справедливости пробуждается в нем вновь. И вот теперь он, кто так много должен Европейцу - его жизнь, его рассудок - планирует повернуться спиной к своему Спасителю. Пожирателю Лезвий стало стыдно.
   - Пожалуйста, - взмолился он, стараясь загладить свои жалобы, - позволь мне пойти и убить этого человека для тебя.
   - Нет, Энтони.
   - Я могу, - настаивал Брир. - Я не боюсь собак. Я не чувствую боли. Я могу убить его в постели.
   - Я уверен, что можешь. И ты, безусловно, понадобишься мне, чтобы оградить меня от собак.
   - Я разорву их на куски.
   Мамулян казался глубоко удовлетворенным.
   - Ты сделаешь это, Энтони. Я ненавижу эту породу. Всегда ненавидел. Ты будешь разбираться с ними, пока я перекинусь парой слов с Джозефом.
   - Зачем канителиться с ним? Он так стар.
   - Так же, как и я, - ответил Мамулян. - Я гораздо старше, чем выгляжу, поверь мне. Но сделка есть сделка.
   - Это трудно, - сказал