.
   Уайтхед не пошевелился, пистолет по-прежнему был направлен на Европейца.
   - Пожалуйста, Джозеф. Сядь.
   Будет ли лучше, если он сядет? Можно ли избежать смертельного удара, изображая слабость? Или, может быть, это просто мелодрама полагать, что этого человека можно остановить? "В каком же сне я жил, - упрекнул себя Уайтхед, - полагая, что этот человек явится сюда, чтобы избить меня, чтобы заставить меня истекать кровью?" Эти глаза таили большее, чем избиение.
   Он сел. Он сознавал, что совершенно обнажен, но его это не слишком беспокоило. Мамулян не смотрел на его плоть - он видел глубже, чем мясо и кости. Уайтхед ощутил этот взгляд в себе - он ударял по его сердцу. Как еще он мог объяснить облегчение, которое он ощущал, увидев наконец Европейца.
   - Так долго... - это было все, что он смог сказать: прихрамывающая банальность. Не выглядел ли он надеющимся любовником, молящем о воссоединении? Возможно, это было недалеко от истины. Своеобразие их взаимной ненависти обладало чистотой любви.
   Европеец изучал его.
   - Пилигрим, - прошептал он с упреком, указывая взглядом на пистолет, - нет необходимости. Или смысла.
   Уайтхед улыбнулся и положил пистолет на полотенце рядом с собой.
  
  ***
  
   - Я боялся, что ты придешь, - сказал он. - Поэтому я купил собак. Ты знаешь, что я ненавижу собак. Но я знал, что ты ненавидишь их сильнее.
   Мамулян прикоснулся пальцем к своим губам, прерывая речь Уайтхеда.
   - Я прощаю собак, - сказал он. Кого он прощал - животных или человека, который использовал их против него?
   - Зачем тебе нужно было возвращаться? - спросил Уайтхед. - Ты должен был знать, что я не буду рад тебе.
   - Ты знаешь, зачем я пришел.
   - Нет, не знаю. Действительно не знаю.
   - Джозеф, - вздохнул Мамулян. - Не нужно обходиться со мной, как с одним из твоих политиков. Меня не нужно кормить обещаниями, а затем вышвыривать