ойким языком и потрясающими костюмами. Актером? Торговцем машинами? Вором?
   Уайтхед вздрогнул не только от язвительных насмешек. Пар за Мамуляном становился все более густым, словно в нем начинали двигаться призраки.
   - Ты был ничем. По крайней мере будь любезен признать это.
   - Я взял тебя на работу, - напомнил Уайтхед.
   - О, да, - сказал Мамулян. - У тебя был аппетит к тому, что я давал тебе. Этого у тебя было в избытке.
   - Я был нужен тебе, - повторил Уайтхед. Европеец причинял ему боль; теперь, вопреки своему здравому смыслу, он собирался причинить боль ему. Это был его мир, в конце концов. Европеец был здесь нарушителем - безоружный, безжалостный. И он просил, чтобы ему сказали правду. Что ж, он услышит ее - и плевать на призраков.
   - Зачем ты был нужен мне? - спросил Мамулян. В его голосе внезапно появилось презрение. - Чего ты стоишь?
   Уайтхед немного подождал, прежде чем ответить, затем он выбросил слова, не заботясь о последствиях:
   - Чтобы жить вместо тебя, потому что ты слишком бескровный, чтобы делать это самому! Вот почему ты меня подобрал. Чтобы почувствовать все это через меня. Женщин, власть - все.
   - Нет...
   - Ты плохо выглядишь, Мамулян.
   Он назвал Европейца по имени! Видите? Боже, как это легко! Он назвал этого ублюдка по имени, и не отвел взгляд, когда сверкнули эти глаза, потому что он говорил правду, - так? - и они оба знали это. Мамулян был бледен, почти бесцветен. Опустошенный от желания жить. Внезапно Уайтхед стал сознавать, что он может выиграть эту схватку, если будет ловким.
   - Не пытайся сопротивляться, - сказал Мамулян, - у меня есть обязанность.
   - Какая?
   - Ты. Твоя смерть. Твоя душа, если хочешь.
   - Ты "получил все, что я был тебе должен, и даже больше несколько лет назад.
   - Это не было сделкой. Пилигрим.
   - Мы совершили сделку и потом изменили правила.
   - Это не