оворчива, ее лицо было непроницаемо, словно от какой-то обиды. "Интересно, - думал он, наблюдая за ее передвижениями по кухне, - какова она в постели?" По каким-то непонятным причинам он был полон сегодня грязных мыслей словно его мозг, протестуя против депрессии, вызванной похоронами, томился в поисках какого-нибудь развлечения. Откусывая огромный кусок солонины, он спросил:
   - Прадва, фто ты ковмила ставика вчева вечевом?
   Перл ответила, не отрывая глаз от своего занятия:
   - Он не ел вчера вечером. Я оставила ему рыбу, но он даже не притронулся к ней.
   - Но он обедал, - сказал Марти. - Я даже прикончил остатки. И клубнику.
   - Он, наверное, спустился и приготовил себе сам. Всегда эта клубника, - проворчала она, - он когда-нибудь подавится ей.
   Марти припомнил слова Уайтхеда о гостях и их угощении.
   - Что бы это ни было, это было вкусно, - задумчиво произнес он.
   - Я не готовила, - сухо ответила Перл, словно жена уличившая мужа в измене.
   Марти оставил попытки беседы - бесполезно было пытаться поднять ее дух, когда она находилась в подобном настроении.
   Закончив с едой, он поднялся к комнате Кэрис. В доме царила мертвая тишина - после смертоносного фарса, разыгранного ночью, дом, казалось, восстановил свое самообладание. Картины, висящие на лестнице, ковры под ногами - все не допускало ни малейшего признака отчаяния. Беспорядок здесь был немыслим, как толпа в картинной галерее, - любая неожиданность исключалась.
   Он легко постучал в дверь Кэрис. Ответа не последовало и он постучал еще раз, погромче.
   - Кэрис?
   Может быть, она не хотела говорить с ним? Он никогда не мог определить были ли они сегодня возлюбленными или врагами. Однако ее двусмысленность больше не тяготила его. Это был ее способ проверки его, как он полагал, и ему было легко и приятно с того дня, как она сказала ему, что любит его больше, чем любого другого