йтхед. Они все смотрели на него. Он повернулся к Эмили. Она стояла в ярде от него, пытаясь стянуть юбку. В ее эксгибиционизме определенно было что-то эротическое. В штанах Марти затвердело, его голова затвердела тоже. Куртсингер обнимал Марти за плечи и пытался снять с него пиджак. Ритм, отбиваемый Двоскином (теперь уже и Оттави присоединился к нему) на столе, бешеным танцем стучал в голове Марти.
   Эмили удалось справиться с юбкой и теперь она валялась у нее под ногами. Не останавливаясь, она стянула трусики и предстала перед всей собравшейся компанией одетая только в жемчуга и туфли на высоких каблуках. Обнаженная она выглядела достаточно молодо - лет четырнадцать, может быть, пятнадцать. Кожа ее была сливочного цвета. Чья-то рука - "Наверное, Орианы", - подумал Марти - ласкала его возбужденный член через штаны. Он повернул голову: это была совсем не Ориана, а Куртсингер. Он оттолкнул руку. Эмили подошла к нему совсем близко и принялась расстегивать его рубашку снизу. Он пытался сказать что-то Уайтхеду. Слова еще не пришли к нему, но он страшно хотел найти их, - хотел сказать старику, каким мошенником он оказался. Даже больше, чем мошенником, - просто мерзавцем, подонком с грязными мыслями. Так вот зачем его пригласили сюда, поили вином и развлекали грязными беседами. Старик хотел видеть его голым и трахающимся.
   Марти второй раз оттолкнул руку Куртсингера - прикосновение было уж слишком искусным. Он взглянул через стол на Уайтхеда, наливавшего себе еще один бокал вина. Взгляд Двоскина был прикован к наготе Эмили, Оттави - к Марти. Оба перестали барабанить по столу. Состояние адвоката говорило само за себя - он был мертвенно бледен, на лице выступил неприятный пот.
   - Ну давай, - прерывисто дыша, сказал он, - давай возьми ее. Устрой нам запоминающееся представление. Или у тебя нет ничего стоящего показать?
   Марти услышал предложение слишком поздно, чтобы ответить: