то писал в горшок, расписанный Рафаэлем. Я продавал все это грузовиками.
   Когда подошла к концу война в Европе, я подался на север, в Польшу. Немцам приходилось туго - они понимали, что игра заканчивается, - и я думал, что смогу заключить несколько недурных сделок. В конце концов - это была действительно ошибка - я очутился в Варшаве. От нее практически ничего не осталось, когда я появился там. То, что не сожгли нацисты, сожгли русские. Это было одно пепелище от края до края. - Он вздохнул и нахмурился, пытаясь подобрать слова. - Ты не можешь себе этого представить. Это был великий город. Но тогда... Ну как мне тебе объяснить? Тебе придется видеть моими глазами, иначе все это бессмысленно.
   - Я пытаюсь, - сказал Марти.
   - Ты живешь в себе, - продолжал Уайтхед. - Так же, как и я живу в себе. Мы имеем очень четкое представление о том, кто мы. Вот как мы оцениваем себя - по той уникальности, что есть в нас. Ты понимаешь, о чем я?
   Марти был слишком заинтригован, чтобы солгать. Он покачал головой.
   - Нет, не совсем.
   - Естество вещей, вот что я имею в виду. Все в мире, имеющее какую угодно значимость, есть совершенно особенная самость - это факт. Мы любуемся индивидуальностью облика, манер и, мне кажется, мы допускаем, что некоторая часть этой индивидуальности существует всегда - хотя бы в памяти людей, которые ощущали ее. Поэтому-то я и ценил коллекцию Иванджелины - потому что меня восхищают особенные вещи. Ваза, не похожая на остальные, ковер, сотканный особым методом.
   Затем, внезапно, они вновь вернулись в Варшаву...
   - Там было такое величие! Красивейшие дома, великолепные костелы, величайшие произведения искусства. Так много всего. Но когда я приехал туда, все это уже исчезло, все было превращено в прах. Где бы ты ни шел, везде все было одинаково. Под ногами была грязь. Серая пыль. Она пачкала твою обувь, она висела в воздухе, она стояла комом