- Я шел по развалинам - повсюду чувствовался запах гниения, под ногами была пыль, - и мне было наплевать, потому что это были не мои руины, не мое разложение. Я думал, что я выше всего этого - особенно сегодня. Я чувствовал себя победителем, потому что Я был жив, а мертвые были мертвы.
   Слова слегка приостановили свой напор. Когда он заговорил снова, то ушам было больно прислушиваться к его словам - такими тихими они были.
   - Что я знал? Совсем ничего. - Он закрыл лицо дрожащей рукой. - О, Господи Иисусе.
   В последовавшей тишине Марти услышал какой-то звук за дверью - легкое движение в холле. Но звук был слишком мягким, чтобы он был в нем уверен, а атмосфера в комнате требовала абсолютной его четкости. Двинуться сейчас, заговорить - означало нарушить эту исповедь, и Марти, как ребенок, заинтригованный мастерским рассказчиком, хотел услышать до конца эту волнующую повесть. Сейчас это казалось ему более важным, чем что-либо.
   Лицо Уайтхеда было скрыто за рукой, пока он пытался осушить свои слезы. Немного погодя, он вновь ухватился за кончик истории - осторожно, словно она могла убить его одним ударом.
   - Я никогда никому не говорил об этом. Я думал, если я буду молчать, если позволю этому стать просто одним из слухов, - то рано или поздно это все исчезнет.
   В холле снова послышался слабый звук - поскуливание, словно ветер свистел в маленькой щели. Затем послышалось царапанье в дверь. Уайтхед не слышал его. Он снова был в Варшаве, в разрушенном доме с костром и пролетом ступенек, в комнате со столом и мерцающим огоньком. Почти такой же комнате, как и та, где они находились сейчас, только пахнущей старым огнем, а не тяжелым вином.
   - Я вспоминаю, - сказал он, - что когда игра закончилась, Мамулян встал и пожал мне руку. Холодными руками. Ледяными руками. Затем за мной открылась дверь. Я повернулся вполоборота. Это был Васильев.
   - Лейтенант?
   -