ось, что каждое слово, которое она выдавливает, наносит ей травму.
   - Я опять ходила к поверенным.
   - А, да.
   - Все понемногу двигается. Они сказали, что бумаги будут готовы в следующем месяце.
   - Что я делаю, просто подписываю?
   - Ну-у-у... они сказали, что нам нужно поговорить о доме и обо всем, что принадлежит нам обоим.
   - Это все твое.
   - Нет, но это же наше, ведь правда? Я имею в виду, это принадлежит нам обоим. И когда ты выйдешь, тебе нужно будет где-то жить, нужна будет мебель и все остальное.
   - Ты хочешь продать дом?
   Еще одна жалкая пауза, словно она мялась на грани того, чтобы сказать что-то намного более важное, чем банальность для успокоения.
   - Прости, Марти, - сказала она.
   - За что?
   Она качнула головой, легкое движение. Ее волосы колыхнулись.
   - Не знаю, - проговорила она.
   - Это не твоя вина. Ты ни в чем не виновата.
   - Я не могу не...
   Она запнулась и взглянула на него, более живая в своей борьбе - неужели так: борьбе? - чем она была в дюжине их деревянных свиданий в этих душных комнатах. Ее глаза повлажнели, наполняясь слезами.
   - Что-то не так?
   Она уставилась на него: слезы перелились через край.
   - Шар... что-то не так?
   - Все кончено, Марти, - сказала она, словно это пронзило ее впервые: кончено, прошло, прощай. Он кивнул: "да".
   - Я не хочу... - она остановилась, промолчала, затем продолжила. - Ты не должен винить меня.
   - Я не виню тебя. Я никогда не винил тебя. Господи, да ты ведь была здесь все время, разве нет? Все время. Я не могу видеть тебя в этом месте, ты знаешь. Но ты приходила; когда ты была нужна мне, ты всегда приходила.
   - Я думала, что все будет хорошо, - сказала она, говоря, словно он не открывал рта. - Я правда так думала. Я думала, что ты вскоре выйдешь, и, может быть, мы... ты понимаешь. У нас все еще есть дом и все остальное.