я. Есть и другие, более грубые методы. Он едва махнул Пожирателю Лезвий, чей сандаловый запах он так близко ощущал.
   - Это Энтони Брир, - сказал он. - В свое время он отправлял на тот свет детей и собак, вы помните собак, Лютер?
   И продолжил с восхитительной основательностью:
   - Он не боится смерти. Он даже чрезвычайно сочувствует ей.
   Лицо манекена блеснуло в лестничном колодце, в глазах - желание.
   - А теперь, пожалуйста, - сказал Мамулян, - ради нас обоих - правду.
   В горле у Лютера пересохло настолько, что слова едва выходили.
   - Старик мертв, - сказал он. - Это все, что я знаю. Если бы я знал еще что-нибудь, то сказал бы.
   Мамулян кивнул; его взгляд, когда он говорил, был сострадательный, как будто он искренне опасался того, что может случиться в следующий миг.
   - Вы сказали мне кое-что, во что мне хочется верить, и вы сказали это с такой убежденностью, что я почти поверил. В принципе я мог бы уйти, довольный, а вы отправились бы по своим делам. Но... - он тяжело вздохнул, - но я не совсем вам поверил.
   - Слушайте, этот дом мой, черт возьми! - заревел Лютер, ощущая, что необходимо что-то предпринять. Человек, которого звали Брир, расстегнул пиджак. Под ним не было рубашки. Сквозь жир на груди были продеты булавки, они прокалывали его соски. Он нащупал их и выдернул две, крови не появилось. Вооруженный этими стальными иголками он побрел к подножию лестницы.
   - Я ничего не сделал, - взмолился Лютер.
   - Так вы говорите.
   Пожиратель Лезвий начал взбираться по лестнице. Неприпудренная грудь была безволосой и желтоватой.
   - Подождите!
   Брир остановился при крике Лютера.
   - Да? - сказал Мамулян.
   - Уберите его от меня!
   - Если у вас есть, что мне рассказать, то давайте. Я более чем жажду вас услышать.
   Лютер кивнул. Лицо Брира выразило разочарование. Лютер сглотнул, прежде чем начать говорить.