в эту последнюю пару лет все просто разрушилось.
   Он смотрел на нее, видел, как она мучается, и думал: "Я никогда не смогу забыть этого, потому что я стал причиной ее мучений, и я самое жалкое дерьмо на божьей земле, потому что вижу, что я натворил". Вначале, конечно, были слезы, и ее письма, полные боли и полускрытых обвинений, но это полнейшее отчаяние, которое он разглядел сейчас, было намного сильнее и глубже. Во-первых, это не исходило от двадцатидвухлетней, это шло от взрослой женщины: и это покрывало его страшным позором, когда он думал, что именно он был причиной ее мук, ему было стыдно, потому что это всегда останется с ним.
   Она вытерла нос бумажным носовым платком, который она вытащила из пачки.
   - Все это бред, - сказала она.
   - Да.
   - Я просто хочу разобраться в этом.
   Она взглянула на часы слишком быстро, чтобы увидеть время, и встала.
   - Я, пожалуй, пойду, Марти.
   - Свидание?
   - Нет... - ответила она, прозрачная ложь, которую она и не делала попыток скрывать, - надо бы сходить, купить чего-нибудь. Всегда меня успокаирает. Ты ведь меня знаешь.
   "Нет, - подумал он. - Я не знаю тебя. Если я когда-то знал, в чем я сомневаюсь, то это была другая ты, и, о, Боже, как же мне не хватает ее". Он остановил себя. С ней не надо было расставаться так, он знал это по опыту прошлых встреч. Этот цирк должен закончиться прохладно, на формальной ноте, чтобы он мог вернуться в свою камеру и забыть ее до следующего раза.
   - Я хотела, чтобы ты понял, - сказала она. - Но, я не думаю, что хорошо все объяснила. Это просто чудовищный бред.
   Она не попрощалась, слезы полились снова. И он был уверен, что после разговора с юристами она боялась, что может сдаться в последний момент - из жалости, любви или отчаяния - и, уходя не оглядываясь, она отгоняла от себя эту возможность.
   Расстроенный, он вернулся в камеру. Фивер спал. Он выдрал