- настаивала она. - У него есть доступ к моей голове. Я для него открытая книга.
   Это было преувеличением. Он все меньше и меньше мог контролировать ее. Но она так устала от борьбы - почти так же, как и Европеец. Она думала иногда, не заразил ли он ее своей мировой усталостью, а его след на коре ее мозга - не испачкал ли он любую возможность жизни сознанием разложения? Она увидела это теперь и в Марти, о чьем лице она мечтала, чье тело она хотела. Увидела, как он состарится, согнется и умрет, как все гнутся и умирают. "Зачем вообще вставать, - спросила болезнь внутри нее, - если новое падение - только вопрос времени?"
   - Ты не можешь блокироваться от него? - спросил Марти.
   - Я слишком слаба, чтобы сопротивляться. С тобой я буду еще слабее.
   - Почему? - это замечание его испугало.
   - Как только я расслаблюсь, он проникнет. Ты понимаешь? В тот момент, когда я подчинюсь всему, всем, он взломает меня.
   Марти вспомнил лицо Кэрис на подушке и то, как в одно страшное мгновение другое лицо проглядывало сквозь ее пальцы. Последний Европеец подглядывал даже тогда, набирался опыта. Игры втроем для мужчины, женщины и живого духа. Непристойность этого коснулась каких-то глубоких струн гнева в нем: не поверхностного раздражения праведника, а глубокого неприятия Европейца во всем его распаде. Что бы ни случилось впоследствии, его не уговорят оставить Кэрис для затей Мамуляна. Если будет нужно, он уведет ее насильно. Когда она выйдет из гудящего дома, из отчаяния, которое шелушится с обоев, она вспомнит, как хороша может быть жизнь, он заставит ее вспомнить. Он шагнул к ней снова и сел на корточки, чтобы коснуться ее. Она вздрогнула.
   - Он сейчас занят, - уверил он ее. - Он в казино.
   - Он убьет тебя, - сказала она просто, - если обнаружит, что ты здесь был.
   - Он убьет меня, что бы сейчас ни случилось. Я вторгся. Я видел его берлогу и я намерен повредить