л из журнала изображение вульвы и прилепил его слюной себе на лоб - его любимое развлечение. Оно глазело - третий глаз - над его сомкнутыми веками, таращась и таращась без надежды на сон.
  
  7
  
   - Штраусс?
   В дверном проеме стоял Пристли, всматриваясь внутрь камеры. Позади него на стене каким-то остряком было нацарапано: "Если у тебя встал, стучи в дверь. Эта блядь сама придет". Это была знакомая хохма - он видел такие шутки, или им подобные, на многих стенах камер, - но теперь, глядя на толстое лицо Пристли, объединение идей - врага и женщины - поразило его своей непристойностью.
   - Штраусс?
   - Да, сэр.
   - Мистер Сомервиль хочет тебя видеть. Около трех пятнадцати. Я приду за тобой. Будь готов через десять минут.
   - Да, сэр.
   Пристли повернулся, чтобы уйти.
   - А вы не скажете мне зачем это, сэр?
   - А хрен я-то знаю?
  
  ***
  
   Сомервиль ждал в комнате допросов в три пятнадцать. Дело Марти лежало перед ним на столе. Рядом с ним лежал пухлый конверт без маркировок. Сам Сомервиль стоял перед зарешеченным окном и курил.
   - Войдите, - сказал он. Приглашения сесть не последовало, он даже не отвернулся от окна.
   Марти закрыл за собой дверь и стал ждать. Сомервиль с шумом выпустил дым сквозь ноздри.
   - Ну и что вы думаете, Штраусс? - сказал он.
   - Простите, сэр?
   - Я сказал: "Что вы думаете, а? Вообразите".
  
  8
  
   Ночью, перед тем как покинуть Вондсворт, он видел сон. Его ночная жизнь была не слишком богата за все годы его заключения. Влажные сны о Шармейн вскоре прекратились, как и его более экзотические полеты фантазии, словно его подсознание, полное сочувствия к его заключению, пыталось избавить его от мучительных снов о свободе. Иногда он просыпался посреди ночи с головой, увенчанной лаврами, но большинство его снов были столь же бессмысленны и однообразны, как и жизнь наяву. Но это был совершенно иной сон.