но горло.
   Шармейн была сражена рядом со стиральной машиной. Она сидела - одна нога согнута и чуть вытянута - уставившись в стенку напротив. Флинн разместился так: его голова склонилась над раковиной, как будто он собирался сполоснуть лицо. Иллюзия жизни была почти полной, даже хлюпающие звуки воды в ней участвовали.
   Марти стоял в дверях, пока муха, не столь привередливая, как он,, летала в экстазе по кухне. Марти просто смотрел. Делать было нечего: единственное, что оставалось, - смотреть. Они были мертвы. И Марти понял, даже не напрягаясь для раздумий, что убийцы были одеты в серое и ушли за угол, держа в руках по мороженому, в сопровождении "Голубого Дуная".
   Они называли Марти Танцором из Вондсворта - те, кто вообще его как-то называл, - потому что Штраусс был королем вальсов. Он подумал, а рассказывал ли он это когда-нибудь Шармейн, хоть в одном из писем? Нет, вероятно, не говорил; сейчас было поздно. Слезы начали прочерчивать свои трассы на лице, вырываясь из глаз. Он попытался втянуть их обратно. Они нарушали зрение, а он еще не кончил смотреть.
   Муха, которая привела его сюда, снова закружила рядом с головой.
   - Европеец, - пробормотал он ей, объясняя, - он послал их.
   Муха пролетела взволнованный зигзаг.
   - Конечно, - прогудела она.
   - Я убью его.
   Муха рассмеялась.
   - Ты ни капли не знаешь о том, кто он такой. Может быть, он сам дьявол.
   - Вонючая муха. Что ты знаешь?
   - Не воображай обо мне так много, - ответила Муха, - ты просто дерьмовый бродяжка, и я такая же.
   Он посмотрел, как она реет, выискивая местечко, куда поставить свои грязные лапки. Наконец она приземлилась на лицо Шармейн. Как ужасно, что она не подняла лениво руку и не прогнала ее; дико, что она просто разлеглась там, с подогнутой ногой, с разрезом на шее, и позволила мухе ползать по щеке к глазу, по ноздрям, что-то беззаботно пробуя на вкус.