н из ничего. Ее судьба оставалась его страстной заботой.
   Однако сегодня не было места для страсти, пока он сидел в этом кресле (кресле, где можно умереть, иногда думал он перед окном). Сегодня была только тяжесть: давнишний недуг старика.
   Как он ненавидел возраст! Это было невыносимо - быть столь слабеющим. Не то чтобы он был некрепок; просто сотни мелких хворей устраивали заговор против его спокойствия: язвы на губах или жжение между ягодицами причиняли страшную боль, и редкий день проходил без раздражения от того, что чувство самосохранения заставляет его обращать все больше внимания на свое тело. Бич старости, решил он, в том, что она отвлекает внимание и он не может позволить себе роскошь спокойно размышлять. Как только он подумал об этом, что-то кольнуло его. Это о себе напоминали его хвори. Постой-ка, погоди, не думай, что ты в безопасности, мы хотим тебе кое-что сообщить: худшее еще впереди.
   Той стукнул один раз, прежде чем войти в кабинет.
   - Билл...
   Уайтхед, моментально забыв о лужайках и нашептывающей ему темноте, повернулся лицом к своему другу.
   - ...ты здесь?
   - Конечно, мы здесь, Джо. Мы не опоздали?
   - Нет, нет. Проблем не было?
   - Все в порядке.
   - Хорошо.
   - Штраусс внизу.
   В слабом свете Уайтхед подошел к столу и налил себе скудный глоток водки. Он воздерживался от выпивки до настоящего момента; этот глоток в честь благополучного возвращения Тоя.
   - Ты хочешь?
   Это был ритуальный вопрос с ритуальным ответом: "Нет, спасибо".
   - Теперь ты собираешься обратно в город?
   - Когда ты посмотришь на Штраусса.
   - Сейчас слишком поздно для театра. Почему бы тебе не остаться? Приступим завтра утром, при свете.
   - У меня дело, - сказал Той, сопровождая последнее слово самой мягкой из улыбок. Это был еще один ритуал, один из многих ритуалов между двумя людьми. Дело Тоя в Лондоне, которое,