вовалось присутствие какой-то незримой, хранящей его высшей силы; лиса, оказывающая столь малое почтение; он просто сел за стол, желая рискнуть своей жизнью ради игры. Мамулян полагал, что Пилигрим забыл Варшаву, когда поднимался все выше и выше по ступеням благосостояния, но эти обожженные лестницы были явным доказательством обратного.
   Они пробирались в темноте; Св. Чэд шел впереди, разведывая дорогу, предупреждая его о том, что здесь нет перил или там нет ступеньки. Между четвертым и пятым этажом, где огонь был остановлен, Мамулян скомандовал остановиться, чтобы подождать Кэрис и Тома. Когда они поднялись, он велел подвести девушку к нему. Здесь было светлее. На ее нежном лице Мамулян видел выражение утраты. Он дотронулся до нее, не получая удовольствия от этого, но находя это необходимым.
   - Твой отец здесь, - сказал он ей. Она не ответила; лицо ее не проявило ни малейших признаков исчезновения печали. - Кэрис... ты слушаешь?
   Она моргнула. Он предположил, что установил с ней хоть какой-то, пусть самый примитивный контакт.
   - Я хочу, чтобы ты поговорила с Папой. Ты понимаешь? Я хочу, чтобы ты велела ему открыть мне дверь.
   Она слабо кивнула.
   - Кэрис, - упрекнул он. - Ты знаешь, что лучше не сопротивляться мне.
   - Он умер, - сказал она.
   - Нет, - вяло ответил он, - он здесь, несколькими этажами выше нас.
   - Я убила его.
   Что это еще за бред?
   - Кого? - резко спросил он. - Убила кого?
   - Марти. Он не ответил. Я убила его.
   - Тс-с-с... - холодный палец ткнул ее в щеку. - Так он мертв? Ну мертв, так мертв. Все, что можно сказать.
   - ...это я сделала...
   - Нет, Кэрис. Не ты. Это то, что должно было случиться, не вини себя.
   Он взял ее бледное лицо в обе ладони. Он часто качал ее головку, когда она была ребенком, гордясь тем, что она была плодом Пилигрима. В тех объятиях он нянчил мощь, с которой она росла,