ла, чувствуя, что придет время - и она понадобится ему.
   - Просто попроси открыть дверь, Кэрис. Скажи ему, что ты здесь, и он откроет тебе.
   - Я не хочу... видеть его.
   - Зато я хочу. Ты сделаешь мне великое одолжение. А когда все это закончится, тебе больше нечего будет бояться. Я обещаю тебе.
   Казалось, она уловила во всем этом смысл.
   - Дверь... - напомнил он.
   - Да.
   Он отпустил ее лицо, и она отвернулась от него, чтобы ступить на лестницу.
  
  ***
  
   Затерянный в глубине своего комфортабельного номера, где джаз играл на маленьком переносном магнитофоне, который он лично поднял на шесть этажей, Уайтхед ничего не слышал. У него было все, что ему было нужно. Водка, книги, записи, клубника. Человек мог пересидеть здесь Апокалипсис и не подозревать о нем. Он принес сюда даже несколько картин - ранний Матисс из кабинета, "Полулежащая обнаженная", "Искушение Св. Михаила", Миро и Фрэнсис Бэкон. Последний был ошибкой. Картина была слишком болезненно отвратительной с ее намеками на освежеванную плоть, он повернул ее к стене. Но Матисс был наслаждением даже при свете свечи. Он разглядывал ее, как никогда очарованный ее легкой небрежностью, когда раздался стук в дверь.
   Он встал. Прошло уже много часов - он потерял счет времени - с того момента, когда здесь был Штраусс. Пришел ли он снова? Пошатываясь от водки, Уайтхед пробрался к двери и остановился, прислушиваясь.
   - Папа...
   Это была Кэрис. Он не ответил ей. Ее присутствие здесь было подозрительно.
   - Это я, Папа, это я. Ты здесь?
   Ее голос был столь искушающим; она говорила так, словно опять стала ребенком. Возможно ли, что Штраусс понял его буквально и прислал девушку к нему, или она просто вернулась по собственному желанию, как и Иванджелина после слов расставания? Да, так оно и есть. Она пришла, потому что, как и ее мать, не могла не прийти. Он стал отпирать дверь, пальцы