етил Мамулян.
   - Ради старых времен, - настаивал Уайтхед. - Всего лишь игра.
   - Твоя страсть к игре могла бы впечатлить меня. Пилигрим, если бы она не была явной попыткой отсрочки.
   - Так ты не будешь играть?
   Глаза Мамуляна блеснули. Он почти улыбнулся, когда сказал:
   - Да. Конечно, я буду играть.
   - Там за дверью, в спальне, стоит стол. Ты не хочешь отправить одного из своих пажей принести его?
   - Не пажей.
   - Слишком стар для этого, а?
   - Богобоязненные люди, они оба. Чего нельзя сказать о тебе.
   - Ну это всегда было моей проблемой, - сказал Уайтхед, с ухмылкой оценивая остроту. Все было словно в старые добрые времена - обмен колкостями, мрачновато-сладкими ироническими замечаниями, мудростями присутствовал в каждом моменте, когда они были вместе, и слова маскировали глубину чувств, которая смутила бы поэта.
   - Ты не принесешь стол? - попросил Мамулян Чэда. Тот не шевельнулся. Его начинала интересовать борьба желаний между этими двумя людьми. Значение всего этого он не понимал, однако в комнате безошибочно угадывалось напряжение. Что-то ужасающее было на горизонте: может быть, волна; может быть, нет.
   - Ты принеси, - сказал он Тому, сам он не мог отрывать глаз от состязающихся ни на мгновение. Том, радостный от того, что может очистить свой разум от сомнений, подчинился.
   Чэд ослабил галстук, что для него было то же, что обнажиться догола. Он безупречно улыбнулся Мамуляну.
   - Вы ведь собираетесь убить его, так? - спросил он.
   - А ты что думаешь? - ответил Европеец.
   - Что он такое? Антихрист?
   Уайтхед хмыкнул от удовольствия, которое ему доставила эта идея.
   - Так ты сказал... - с упреком он обратился к Европейцу.
   - Это так? - торопил Чэд. - Скажите мне. Я смогу принять правду.
   - Я еще хуже, чем это, мальчик, - сказал Уайтхед.
   - Хуже?
   - Хочешь клубники? - Уайтхед поднял