последний этаж, он уловил свое отражение в одном из зеркал холла - худой, небритый, на лице все еще оставались следы крови, на рубашке тоже кровяные потеки - он выглядел, как лунатик. Отражение настолько точно передавало его внутреннее состояние - отчаянное, варварское отражение, - что это придало ему смелости. Он и его отражение были согласны: он сошел с ума.
  
  ***
  
   Только второй раз за всю их долгую связь они сидели друг напротив друга и играли в "очко". Игра была неоднозначной - они были, как казалось, более равны сейчас, чем были тогда, сорок лет назад, на площади Мюрановского. И пока они играли, они разговаривали. Беседа была совершенно спокойной и недраматичной - о Иванджелине, о недавнем падении рынка, об Америке и, даже, с течением игры, о Варшаве.
   - Ты возвращался когда-нибудь? - спросил Уайтхед.
   Европеец кивнул головой.
   - Это ужас, что они наделали.
   - Немцы?
   - Планировщики города.
   Они продолжали играть. Карты перемешивались и раздавались снова, перемешивались и раздавались. Пламя свечи дрожало от легкого дуновения, возникавшего от их движений. Игра шла сначала так, после - иначе. Разговор угасал и начинался снова - незначительный, почти банальный. Казалось, в эти последние минуты вместе - когда им нужно было сказать так много друг другу - они не говорили ничего значительного из страха, что поток может хлынуть рекой. Только однажды болтовня показала свой истинный характер - вырастая за считанные секунды из простого замечания в метафизику.
   - Мне кажется, ты жулишь, - легко заметил Европеец.
   - Ты бы знал, если бы это было так. Все трюки, которые я использую, твои.
   - О, ну брось.
   - Правда. Все, что я узнал о мухлеже, я узнал от тебя.
   Европеец казался почти угасшим.
   - Даже сейчас, - сказал Уайтхед.
   - Что даже сейчас?
   - Ты все еще мухлюешь, правда? Ты не можешь быть жив в твоем возрасте.