толет выпал из его руки, мочевой пузырь и кишки отказали ему в повиновении. Сзади него на площади призраки зааплодировали. Дерево встряхнулось так неистово, что те несколько соцветий, которые еще оставались на нем, были сметены воздухом. Некоторые из них полетели сквозь дверь, преодолевая порог прошлого и настоящего, как снежные хлопья. Уайтхед отлетел к стене. Краем глаза он увидел Иванджелину, плюющую в него кровью. Он начал сползать по стене, тело его извивалось, словно в муках невыносимой боли. Одно слово просочилось сквозь его стиснутые челюсти:
   - Нет!
   На полу ванной Марти расслышал отказ. Он попытался пошевелиться, но его сознание было слишком замутнено, а избитое тело слишком болело. Держась за ванну, ему удалось подняться на колени. О нем явно забыли - его роль в процедуре была чисто комическим разнообразием. Он попытался встать, но его нижние конечности не слушались, они подогнулись и он упал снова, чувствуя, каждый синяк как два.
   В холле Уайтхед, свалившись на четвереньки, нес околесицу. Европеец направился к нему, чтобы нанести последний милосердный удар, но вмешалась Кэрис.
   - Оставь его, - сказала она.
   Обезумевший Мамулян повернулся к ней. Кровь одинокой струйкой бежала по его щеке.
   - Ты тоже, - прошептал он. - Нет предела.
   Кэрис попятилась в комнату. Свеча на столе начала ярко вспыхивать и пульсирующее пламя становилось белым и плотным. Европеец смотрел на Кэрис голодными глазами. Его мучила жажда - инстинктивная реакция на потерю крови, и все, что он видел в ней, - это пищу. Как вор, жадный до еще одной клубники, хотя его живот уже был полон.
   - Я знаю, кто ты такой, - сказала Кэрис, смотря на него в упор.
   В ванной Марти услышал ее слова. "Глупо, - подумал он, говорить ему это".
   - Я знаю, что ты сделал.
   Дымчатые глаза Европейца расширились.
   - Ты никто, - заговорила девушка. - Ты просто солдат, который