встретил монаха и задушил его во сне. Что ты сделал такого, чем можешь гордиться? - Яростно бросала она ему в лицо. - Ты никто! Никто и ничто!
   Он протянул руку, чтобы схватить ее. Она обежала вокруг карточного стола, но он отшвырнул его - карты рассыпались по полу - и поймал ее. Его рука, как громадная пиявка, присосалась к ее руке, вытягивая кровь и отдавая только пустоту, только бесцельную тьму. Он снова был Архитектором ее снов.
   - Боже, помоги мне, - задыхаясь прошептала она. Ее чувства рушились и серая масса потоком заполняла их место. Он вырвал ее из ее тела одним наглым движением и поместил ее в себя, отпустив оболочку, которая упала на пол рядом с перевернутым карточным столиком. Он оттер губы тыльной стороной ладони и взглянул на евангелистов. Они стояли в дверном проеме, уставясь на него. Его тошнило от собственной жадности. Она была внутри его - вся целиком, - и этого было слишком много. И святые еще портили все дело, глядя на него, как будто он был чем-то отвратительным, у темноволосого дрожала голова.
   - Ты убил ее, - сказал он. - Ты убил ее.
   Европеец отвернулся от обвинений, его организм закипал. Он уперся в стену локтем и предплечьем, как пьяный, собирающийся поблевать. Ее присутствие в нем было мучением. Оно не успокаивалось, а нарастало и нарастало. И ее бурление вызвало еще большее: Штраусс, прорывающий его кишки; собаки у его ног; отворенная кровь и дым; и, затем дальше, намного дальше этих нескольких ужасающих месяцев, - другие испытания: двор и снег, и звездный свет, и женщины, и голод, постоянный голод. И к тому же на своей спине он постоянно ощущал взгляды христиан.
   Один из них заговорил - блондин, которого он мог бы захотеть чуть позже. Он, и она, и все они.
   - И это все? - потребовал ответа Чэд. - И это все, ты, гребаный лгун? Ты обещал нам Потоп!
   Европеец прижал ладонь ко рту, чтобы остановить выходящий дым и представил