йдет место, где можно спрятаться, зализать раны, сможет ли он когда-нибудь смыть с себя этот пот своей трусости? Разве не будет этот момент - разделяющиеся и разделяющиеся вновь дороги - вспыхивать в его снах всегда? Он оглянулся на Папу. Но, кроме слабых движений губ, в нем не было заметно признаков жизни. "Вытащи ее, - все еще говорил он, катехизис, повторяемый им с тем, как отлетало его дыхание. - Вытащи ее. Вытащи ее".
   Марти когда-то просил о чем-то похожем Кэрис - войти в лунатический бред и вернуться, чтобы рассказать историю. Как он теперь может не вернуть одолжение? Вытащи ее. Вытащи ее. Слова Папы таяли с каждым ударом его сдающегося сердца. Может быть, ее можно было еще оживить где-то в потоке Мамуляна. А если нет. Если нет, не будет ли слишком тяжело умереть, пытаясь вытащить ее, и положить конец разделяющимся дорогам и обратить удачу в прах?
   Но как? Он попытался вспомнить, как она это делала, но процедура была слишком сложна - успокоение, молчание, и, естественно, у него была слабая возможность совершить свое путешествие до того, как изменятся обстоятельства. Единственным источником надежды была его окровавленная рубашка - он ощущал по пути сюда, что Кэрис сломала какой-то барьер в его голове, и однажды сделанное повреждение осталось навсегда. Возможно, его разум может пройти к ней через рану, которую она открыла, идя по следу так же целенаправленно, как и она преследовала его.
   Он закрыл глаза, отбросив образ холла, Уайтхеда и тела, лежавшего у ног Европейца. "Зрение - это ловушка", - сказала она ему однажды. Усилие тоже. Он просто должен идти. Позволить инстинкту и воображению привести его туда, куда не могли бы привести ощущения и интеллект.
   Он попытался представить себе ее, выбросив мрачную картину ее трупа из головы и вспоминая ее живую улыбку.
   Мысленно он называл ее имя, и она приходила к нему во множестве образов - смеющаяся, обнаженная,