ливо ворча, гниль рассыпалась в ничто.
   След от его ладони все еще пылал на ее щеке, но она, очевидно, ничего не помнила об ударе. Ее голос был сонным, когда она спросила:
   - В чем дело?
   Он крепко обнимал ее, не находя достаточно смелого ответа, чтобы произнести его. Он только сказал:
   - Ты бредила.
   Она озадаченно посмотрела на него:
   - Я не помню, - сказала она. Затем, начиная осознавать, что его руки дрожат, спросила: - Что случилось?
   - Кошмар, - ответил он.
   - Почему я не в кровати?
   - Я пытался разбудить тебя.
   Она уставилась на него.
   - Я не хотела, чтобы меня будили. Я достаточно устала от всего этого. - Она высвободилась. - Я хочу вернуться в постель.
   Он отпустил ее, чтобы она вернулась к смятым простыням и легла. Она заснула снова прежде, чем он приблизился к ней, а Марти сел и просидел до рассвета, следя за ее сном и стараясь не подпускать к ней воспоминания.
  
  ***
  
   - Я возвращаюсь назад в отель, - сказал он ей в середине следующего дня. Он надеялся, что она, может быть, даст ему какое-нибудь объяснение произошедшему прошлой ночью, - тщетная надежда! - что она, может быть, скажет ему, что это было просто оставшееся видение, от которого ей удалось наконец избавиться. Но ей нечего было ему сказать. Когда он спросил ее, помнит ли она что-нибудь о прошедшей ночи, она ответила, что во сне не видела ничего, чему была бы очень рада. Ничего. Он повторил слово, как смертный приговор, думая о комнате на Калибан-стрит, о том, как ничего было сущностью его страха.
   Видя его отчаяние, она протянула свою руку и дотронулась до его лица. Он весь пылал. Снаружи шел дождь, но в комнате было тепло.
  
  ***
  
   - Европеец мертв, - напомнила она ему.
   - Я должен убедиться сам.
   - Нет необходимости, малыш.
   - Если его нет и он умер, то почему ты говоришь во сне?
   - Разве?
   - Говоришь и создаешь