то во мне внутри такого, что я скрываю, как безумец?
   Марти почувствовал, что любое дальнейшее препирательство прозвучит как виновность. Он не сказал ничего.
   - Не есть ли это традиционная, обычная мудрость, о чем я пекусь? Падший плутократ, мучимый одиночеством. Ведь так обо мне говорят?
   - Что-то вроде того, - в конце концов сказал Марти.
   - И вы все-таки пришли.
   - Да.
   - Конечно, вы пришли. Вы думали, что, каким бы сумасшедшим я ни был, ничто не может быть хуже еще одного лязганья запирающейся двери за спиной. И вы хотели выйти. Любой ценой. Вы были в отчаянии.
   - Конечно, я хотел выйти. Любой бы хотел.
   - Я рад, что вы это признаете. Потому что ваше желание дает мне огромную власть над вами, вы не находите? Вы не осмелитесь продать меня. Вы должны быть преданным мне, как собаки преданы Лилиан, не потому, что она кормит их, а потому, что она - это их мир. Вы должны сделать меня своим миром; моя сохранность, мое здоровье, мой малейший комфорт должны быть вашей главной мыслью, мыслью, с которой вы просыпаетесь. Если так, я обещаю вам свободу, о которой вы даже и не мечтали. Такую свободу, которую может подарить только очень богатый человек. Если нет, я отправлю вас обратно в тюрьму с вашим личным делом, безнадежно испорченным. Понимаете меня?
   - Я понимаю.
   Уайтхед кивнул.
   - Пошли, - сказал он, - идите рядом со мной.
   Он повернулся и зашагал. Здесь ограда заворачивала за деревья, и, вместо того, чтобы углубиться в подлесок, Уайтхед предложил сократить путь, направляясь к бассейну.
   - Все деревья выглядят для меня одинаковыми, - комментировал он. - Вы можете прийти сюда позже и погулять здесь для успокоения сердца.
   Однако они шли по краю леса достаточно долго, чтобы Марти мог получить представление о его значительности. Деревья не получали систематического ухода, это не был резерв Форестри Коммишн, с его режимом.