это будет что-то ужасное. Брир знал это и боялся этого.
   Умирая, он надеялся избежать уплаты долга, которая будет востребована. Чем дольше он был вдали от мистера Мамуляна - а прошло уже шесть лет со дня их последней встречи, - тем больше воспоминания об этом человеке пугали Брира. Образ Европейца не поблек со временем - напротив. Его глаза, его руки, мягкость его голоса оставались кристально ясными, хотя вчерашние события меркли. Будто Мамулян никогда полностью не исчезал, словно он оставлял в голове Брира маленькую часть себя, которая протирала картинку, когда она пылилась от времени, и следил за каждым движением своего слуги.
   Тогда неудивительно, что он появился вовремя, вторгаясь в сцену смерти, прежде чем она будет разыграна. Неудивительно, что он говорит с Бриром сейчас, как будто они никогда не были разделены, будто он был любящим мужем, а Брир - преданной женой и их никогда не разлучали года. Брир смотрел за движениями Мамуляна, как он передвигался от раковины к столу, ставя чайник, расставляя чашки, выполняя каждый хозяйственный жест с гипнотизирующей скупостью. Долг должен быть оплачен, теперь он знал об этом. И до тех пор, пока он не будет оплачен, не будет темноты. При этой мысли Брир начал тихонько поскуливать.
   - Не плачь, - сказал Мамулян, не поворачиваясь от раковины.
   - Я хотел умереть, - пробормотал Брир. Слова выходили наружу так, словно его рот был заполнен голышами.
   - Ты не можешь пока погибнуть, Энтони. Ты задолжал мне кое-что. Ты ведь не можешь этого не понимать?
   - Я хотел умереть, - это было все, что Брир смог повторить в ответ. Он пытался не ненавидеть Европейца, потому что тот непременно узнал бы об этом. Он бы удостоверился в этом и, возможно, потерял бы свою доброту. Но это было так сложно: негодование просачивалось сквозь хныканье.
   - Жизнь была жестока к тебе? - спросил Европеец.
   Брир шмыгнул носом. Он не хотел