еня? - спросил он.
   - Ты снова будешь со мной, - сказал Европеец.
   Брир хмыкнул. Предложение было не особо заманчивым.
   - Этого недостаточно? - поинтересовался Мамулян.
   Лампа замигала более судорожно, и внезапно Брир потерял всякое желание сопротивляться.
   - Отвечай мне, Энтони, - настаивал Европеец. - Если у тебя есть возражения, выскажи их.
   Мигание становилось все быстрее, и Брир понял, что совершил ошибку, пытаясь принудить Мамуляна к заключению соглашения. Как же он забыл, что Европеец ненавидел сделки и тех, кто их совершает. Инстинктивно он потянулся пальцами к вмятине от петли на своей шее. Она была глубокой и не собиралась исчезать.
   - Прости... - сказал он, скорее отговариваясь.
   Как раз перед тем, как лампочка погасла совсем, он увидел, что Мамулян кивнул головой. Крошечный кивок, почти как тик. Затем комната погрузилась во тьму.
   - Ты со мной, Энтони? - прошептал Последний Европеец.
   Голос, обычно такой ровный, был искажен до неузнаваемости.
   - Да... - ответил Брир. Его глаза медленно привыкали к темноте. Он прищурился, стараясь разглядеть силуэт Европейца в окружающем мраке. Но он мог и не беспокоиться. Мгновение спустя что-то напротив него вспыхнуло, и, внезапно, вселяя первобытный ужас. Европеец показал свое собственное освещение.
   Теперь, когда он видел этот страшный источник света, от которого у него помутнел рассудок, чай и извинения были забыты. Тьма, сама жизнь были забыты; в комнате, вывернутой наизнанку ужасом и лепестками, теперь было время только смотреть и смотреть и, может быть, даже если это и казалось нелепым, прочесть молитву.
  
  20
  
   Оставшись один в мерзкой и грязной комнате Брира, Последний Европеец сидел и раскладывал пасьянс из своей любимой колоды карт. Пожиратель Лезвий переоделся и вышел почувствовать ночь. Сконцентрировавшись, Мамулян мог проникнуть в его мозг и реально ощутить все