над ковром, раскинувшимся внизу.
   Но ковер уже не был ковром. Его узлы дрожали, словно пытаясь распуститься, краски и узоры волновались, перетекая друг в друга. Ковер оживал.
   Из ткани возникал некий пейзаж, вернее, смешение пейзажей. Разве это не тора там, внизу, проглядывающая через облака? А это разве не река? И разве он не слышит рокот ее воды, низвергающейся с уступов искристым водопадом?
   Под ним простирался мир.
   И он вдруг стал птицей, бескрылой птицей, парящей в теплом, благоуханном ветерке - единственным свидетелем фантастического зрелища.
   С каждым ударом сердца его глазам открывались все новые подробности.
   Озеро с рассыпанными по его глади мириадами островов, похожих на спящих китов. Заплатки полей, злаки которых колыхал тот же ветер, что поддерживал его в воздухе. Бархатом леса поросший холм, увенчанный сторожевой башней, сверкающей на солнце.
   Были и другие признаки людей, хотя их самих не было видно. У излучины реки стояли дома; приютились они и на гребне скалы, игнорируя силу тяготения. И город - кошмар архитектора, - половина улиц которого была безнадежно запутана, а другая половина заканчивалась тупиком.
   Та же путаница наблюдалась повсюду. Равнины и возвышенности, плодоносные зоны и пустоши перемежались с нарушением всех законов природы, словно созданные каким-то выжившим из ума богом.
   Он подумал, как хорошо было бы прогуляться там, среди этого бесконечного разнообразия, не зная, какой пейзаж ждет за поворотом. Жить в таком мире - это, должно быть, вечное, нескончаемое приключение.
   И в центре этого удивительного пейзажа - самое странное зрелище. Громада темных облаков, пребывающих в постоянном движении, как птицы на Рю-стрит",