ь сил на разговоры, а Хобарт всегда был молчалив. Арабы же ехали впереди на своих верблюдах и тоже молчали, лишь изредка переговариваясь шепотом. При отсутствии внешних впечатлений ум обращался к собственному телу и прислушивался к шуму крови и к шуршанию бедер о седло.
   Даже мысли о том, что ждет их в конце пути, тонули в вялом безразличии. Когда они останавливались, чтобы дать отдых верблюдам или хлебнуть по глотку теплой воды, становилось еще хуже. Тишина обступала со всех сторон, давила жутью.
   "Что за существо способно жить здесь? - думал Шэдвелл. - Или оно само часть этой пустоты, ее порождение?" Он начал понимать страх Иммаколаты. Она боялась чудовищной чистоты, равно непереносимой для доброго и злого.
   Но он не боялся. Он жаждал увидеть эту невероятную чистоту и очиститься ею.
   На четвертый день пути он понял, что скоро он утолит свою жажду.
  
  2
  
   Джабир разжигал костер, когда зов пришел опять. Ветра не было, но голос был не менее четким и призывным, чем в прошлый раз.
   Ибн Талак, который чистил винтовку, вскочил на ноги, повторяя заклинание - или молитву. Хобарт тоже встал, а Джабир побежал успокоить верблюдов, которые рвались с привязи. Только Шэдвелл остался сидеть у огня, прислушиваясь к зову.
   Когда он, наконец, стих, все молчали. Ибн Талак первым вернулся к своему занятию.
   - Мы не одни, - сказал Шэдвелл, все еще глядя на пламя.
   - Кто это? - спросил Джабир.
   - Аль-Хиял, - ответил Ибн Талак.
   Мальчик в ужасе закрыл лицо.
   - Что это такое? - поинтересовался Шэдвелл.
   - Так они называют звук, который издает песок, - пояснил Хобарт.
   - Вы думаете, это песок?
   Хобарт промолчал.
   - Нет. Это голос того, к кому