бя, за Кэла. Она прокричала в темноту его имя.
   - Поздно, - сказала Колдунья за ее спиной.
   - Кэл!
   Ответа не было. Она начала искать его, в промежутках выкрикивая его имя со все нарастающим беспокойством. Это место было настоящим лабиринтом; она то и дело попадала в тупик.
   Сперва она заметила осколки стекла на полу, потом - распростертого рядом Кэла. Он не шевелился.
   "Он был слишком хрупким, - сказал голос в ее голове, - как все эти Кукушата".
   Она подавила эту чужую мысль.
   - Не умирай.
   Эта мысль была ее; она вырвалась из ее губ, когда она опустилась рядом с ним на колени.
   - Пожалуйста, не умирай.
   Она боялась дотронуться до него, боялась самого худшего, но знала, что помочь ему, кроме нее, некому. Его голова повернулась к ней. Глаза оставались закрыты, изо рта стекала струйка кровавой слюны, Она протянула руку, как бы желая погладить его волосы, но прагматизм еще не совсем покинул ее, и вместо этого она пощупала пульс у него на шее. Он бился, но слабо.
   "Знаешь больше, чем тебе бы хотелось", - сказала ей Иммаколата. А знала ли она сама, что Кэл умирает?
   Конечно, знала. Знала и с радостью отравила Сюзанне миг обострения менструма. Она хотела сделать ее своей сестрой по вечной скорби.
   Думая об этом, она машинально отняла руку от шеи Кэла и все же погладила его по волосам. Зачем? Он же не спящий ребенок. Ему больно, ему нужна какая-то помощь. Пока она укоряла себя, менструм вскипел где-то в ее животе и начал подниматься, омывая ее сердце, печень, легкие - подниматься к ее руке навстречу Кэлу. Ему не было дела до его боли - это он сказал ей про хрупкость Кукушат, - но ее боль не оставила его равнодушным, и теперь она чувствовала,