роясь в своей памяти и вспоминая названия деликатесов, о которых он когда-либо слышал - жареного лебедя и устриц и эти маленькие черные яйца..."
   "Икру?" - спросил Риктус.
   "Ага! Я хочу икру!"
   "На самом деле? Она омерзительна".
   "И все же я ее хочу! - сказал Харви. - И лягушачьи ножки с хреном и гранатовым соком".
   Еда уже появилась в коридоре, одна дымящаяся тарелка на другой. Запахи сначала изводили танталовыми муками, но чем больше блюд добавлял к списку Харви, тем более тошнотворной становилась смесь. Однако его меню, состоящее из настоящей еды, быстро подошло к концу, поэтому вместо того, чтобы давать Дому простые рецепты вроде фрикаделек и пиццы, он начал изобретать блюда.
   "Я хочу омаров, приготовленных в лимонаде, и бифштексы из конины с соусом - желе, и сыр из прессованного творога, и суп - пепперони..."
   "Погоди! Погоди! - воскликнул Риктус. - Ты слишком спешишь".
   Но Харви не останавливался.
   "...и жаркое из брюссельской капусты с улиточьей помадкой и со свиными ножками..."
   "Погоди!" - взвыл Дом.
   На этот раз Харви остановился.
   В пылу своего открытия он даже не глянул, продолжает ли Худ снабжать его всем этим съестным, но теперь он увидел, что блюда, которые он потребовал, громоздились в коридоре столь высокими грудами, что угрожали снести ковчег и отправить его в плаванье по омерзительному морю сластей и жаркого.
   "Я знаю, что ты делаешь", - сказал Худ-Дом.
   Ое-ей, подумал Харви, он разгадал меня.
   Он перевел взгляд с еды у двери на фасад и увидел, что его план истощить волшебство Дома и вправду действует. Теперь многие окна треснули или разбились, двери облупились и свисали с петель, доски крыльца, покрытые плесенью, вспучились.
   "Ты испытываешь меня, да?" - сказал Худ. Его голос никогда не был мелодичным,