И проскользнула мимо мужа на крыльцо. "Я не знаю, как такое возможно, но не беспокоюсь, - сказала она, раскрывая Харви объятия. - Я знаю только то, что наш маленький мальчик вернулся домой".
   Харви не мог говорить. В его горле были слезы. Слезы были и в глазах. Все, что он смог сделать, - упасть в объятия матери. Чудесно было ощущать, как ее руки гладят его волосы и ее пальцы вытирают его щеки.
   "О Харви, Харви, Харви, - всхлипывала она. - Мы думали, что никогда больше не увидим тебя". Она целовала его снова и снова. "Мы думали, ты ушел навсегда".
   "Как такое возможно?" - все еще хотел знать Папа.
   "Я молилась", - сказала Мама.
   У Харви был другой ответ, хотя он и не высказал его. В тот момент, когда он увидел свою мать - столь изменившуюся и такую печальную, - ему мгновенно стало ясно, какой ужасный фокус сыграл со всеми ними Дом Худа. Ибо каждый день, проведенный там, был в реальном мире ушедшим годом. За одно утро, пока он играл в весеннем тепле, проходили месяцы. В полдень, пока он нежился на летнем солнце, то же самое. И те полные призраков сумерки, которые казались столь краткими, были еще одним поворотом месяцев, так же как и Рождественские ночи, полные снега и подарков.
   Все они проскользнули столь беспечно. И хотя он повзрослел только на месяц, его Мама и Папа жили в печали тридцать один год, думая, что их маленький мальчик ушел навсегда.
   Тому было подтверждение. Если бы он остался в Доме Иллюзий, привлеченный милыми удовольствиями, вся жизнь прошла бы здесь в реальном мире, и его душа стала бы собственностью Худа. Он присоединился бы к рыбам, кружащим, кружащим, кружащим в озере. Он содрогнулся от такой мысли.
   "Ты замерз, золотко, - сказала Мама. - Заходи в дом".
   Он громко шмыгнул носом и отер слезы тыльной стороной ладони.
   "Я так устал",