силились понять, что
  теперь станет с их жизнями, все еще надеялись проснуться от этого кошмарного
  сна и увидеть своих любимых в их постелях. Но они понимали, что этого не
  случится.
   Генеральный секретарь Коммунистической партии медленно шел вдоль ряда
  родственников, потрясенных обрушившимся на них горем. На его рукаве
  красовалась траурная черная повязка. Тоуленд посмотрел на его лицо. Оно
  выражало подлинные чувства. Можно было подумать, что он хоронит членов
  собственной семьи.
   Одна из матерей, которую отеческим жестом обнял генеральный секретарь,
  упав на колени, закрыла лицо руками. Генеральный секретарь опустился рядом с
  ней еще до того, как это успел сделать ее муж, и прижал голову женщины к
  своей груди. Мгновение спустя он поднял ее на ноги и осторожно подвел к
  мужу, капитану советской армии, на лице которого застыла неподвижная маска
  ярости.
   Боже, подумал Тоуленд. Они не сумели бы организовать похороны лучше, даже
  если бы режиссером траурной церемонии был сам Эйзенштейн.
  
  Москва, Россия
  
   Бессердечный подонок, подумал Сергетов. Он стоял вместе с остальными
  членами Политбюро слева от гробов. Лицо его было повернуто в сторону
  погибших, но он отвел взгляд и тут же заметил четыре телевизионные камеры,
  снимающие происходящее. Весь мир следил сейчас за траурной церемонией,
  заверили его телевизионщики. Подумать только, как умели все организовать.
  Это был заключительный этап прикрытия. Почетный караул