ере может и не понадобиться.
  
  Москва, Россия
  
   Политбюро собралось снова на следующее утро, в половине десятого. За
  окнами с двойными стеклами небо было серым, задернутым пеленой снега,
  который начал сыпать опять, увеличивая и без того уже лежащий на земле
  полуметровый слой. Вечером молодежь будет кататься на лыжах, подумал
  Сергетов, спускаться с крутых склонов. В парке имени Горького на двух
  замерзших прудах расчистят снег и под ярким светом прожекторов по льду
  помчатся пары, сопровождаемые музыкой Прокофьева и Чайковского. Москвичи
  будут смеяться, согреваться водкой и наслаждаться морозом, не подозревая о
  том, что будет сейчас говориться в этой комнате, не зная, что готовит для
  них судьба.
   Накануне, в четыре часа дня, заседание Политбюро закрылось, и в комнате
  остались только пять человек - члены Совета обороны. Даже члены Политбюро не
  допускались на заседания этого совета.
   С дальнего конца комнаты на присутствующих с портрета в рост смотрел
  Владимир Ильич Ульянов-Ленин, революционный святой советского коммунизма.
  Его высокий лоб чуть отброшен назад, словно от дующего в лицо сильного
  ветра, а проницательные глаза смотрят куда-то вдаль, в славное будущее, о
  неизбежности наступления которого заявила "наука", называемая
  марксизмом-ленинизмом, считая это заранее определенным курсом истории.
  Славное будущее. Где оно славное? - спросил себя Михаил Сергетов. Что стало
  с нашей революцией?