ял наконец, что я не просто глупый
  подросток, сбежавший из дома в поисках приключений, что я навсегда здесь
  останусь.
   Мне, наверное, следовало бы сказать, что да, мол, я возвращаюсь к
  родителям. И Михалыч был бы доволен и вопросов не последовало бы. Но не
  мог я так сказать, просто потому, что столько раз твердил старику, что
  мой дом - здесь! Что я сделал свой выбор, и он окончателен! Что он
  подумает, что я сломался? Что мне слишком трудно самому заботиться о
  себе и жить так, как мне в кайф? Нет, я не могу допустить, чтобы он так
  подумал обо мне!
   - Я не домой, Михалыч.
   Я принес ему в миске горячего супа и сел рядом.
   Михалыч жадно набросился на еду, и я уже начал думать, что он не
  спросит... Но он спросил.
   - А куда же?
   - Я не могу тебе сказать.
   - Что значит - не можешь?
   Михалыч поставил тарелку на пол и посмотрел на меня подозрительно.
   И мне пришлось рассказать. Взяв, конечно, с Михалыча предварительно
  слово, что наш разговор останется между нами.
   Старик выслушал все, что я сказал ему, и я заметил, как он поник.
   - Вот до чего дело дошло, - сказал он после того, как я давно уже
  сидел молча и ждал его слов, - Я знал, что так все и будет, я знал, что
  этим кончится.
   Внезапно Михалыч съездил мне ладонью по лбу. Довольно сильно.
   - Ты понимаешь, идиотина, что подписал себе смертный приговор?! -
  закричал он шепотом, - Довыступался со своей избранностью!