л в гараж, взял и забросил в багажник моей машины короткую
  лопату. Настал ее черед. Когда я запихивал тюк в багажник, голова глухо
  стукнулась о металл. Я взялся за ноги и пристроил их рядом с лопатой.
  Форма свертка могла вызвать подозрения, и я положил сверху старое
  армейское одеяло, всегда тут лежавшее. Но и теперь этот странный
  продолговатый пакет мог бы навести кого-то на нежелательные размышления.
  Я снял одеяло, уложил лопату наискосок поверх длинного тюка, а затем
  накрыл одеялом лопату и все остальное.
   Я замкнул парадные двери, уселся в машину, поехал. В город.
  Остановился в тихой боковой улочке возле отеля "Верной" и запер машину.
  Прошел в бар. Вечер был тихий, спокойный, мирный. Четыре-пять парочек и
  трое мужчин у стойки. Я взобрался на сиденье-вертушку. Тимми подошел и
  сказал:
   - Вечер добрый, мистер Джеймсон.
   - Не такой уж и добрый, - проворчал я в ответ мрачно и нарочито
  невнятно. - Устрой-ка мне "бурбон", Тимми. И не скупись: чем крепче, тем
  лучше.
   Я положил на стойку доллар. Когда он забирал бумажку, я сказал:
   - До чего хреновый мир нам достался, а, Тимми? С бабами никакой жизни
  нет, и без баб тоже не жизнь. Скажешь нет?
   - М-м, да, так оно и выглядит иной раз, мистер Джеймсон.
   Лоррейн частенько заявлялась в этот бар, и Тимми, похоже,
  сочувствовал мне не только на словах.
   - Будь я проклят, если пойду домой. Сниму номер, хотя бы прямо