,
  наверное, о кораблях, коронах, красавицах и тронах, о винах терпких,
  пряных и о далеких странах... И совсем редко, если удавалось
  сосредоточиться на мысли об этой уйме денег, я опять ощущал эту
  внезапную пустоту где-то в животе, как на качелях в детстве, опять чаще
  дышал от волнения. Но то было лишь слабое эхо потрясения, испытанного в
  тот раз, когда я увидел всю эту гору долларов впервые. А потом я и вовсе
  перестал что-либо чувствовать, думая о них. Деньги и деньги.
  Упакованные. Спрятанные. Однажды я прикинул, какие проценты можно было
  бы получать на эту сумму. Выходило двести шестнадцать тысяч в год. Около
  семисот долларов в день. Но нет, - они лежали в ящике, не принося никому
  ни гроша. Меня грызло ощущение, что я понапрасну теряю время. И уехать я
  не мог. Приходилось ждать. Попытка бегства была бы глупостью, потом в
  бегах пришлось бы провести всю оставшуюся жизнь. Жить, скрываясь от
  всех, в вечном страхе. Я сказал себе, что подожду, пока Пол Хейссен
  однажды не объявит официально, что отныне я вне подозрений. Так или
  иначе, я существовал. Когда мой бумажник оказывался пуст, я доставал
  пару новых банкнот из комода. Старался разменивать стодолларовую купюру
  всякий раз в новом месте. Тратил я немного. Денег мне хватит надолго,
  можно не сомневаться.
   Чтобы соблюсти видимость, я зашел к Арчи Бриллу и спросил насчет
  развода. Он объяснил, что бумаги я смогу