огу подать только через два года.
  На обратном пути я остановил машину возле какого-то бара, зашел.
  Взглянул на свое отражение в зеркале за стойкой. Арчи заметил, что
  выгляжу я неважно. Так оно и было. Видок у меня был еще тот. Измученное,
  испитое лицо, глаза ввалились, возле рта обозначились жесткие морщины.
   Ночью я лежал в комнате для гостей, не спал, слушал удары своего
  сердца, подстегиваемого алкоголем. Горячечный, неровный ритм. Жизнь моя
  была пуста. Ирене я сказал, что более не нуждаюсь в ее услугах. Дом
  зарастал пылью и паутиной, точно нежилой, в саду буйствовали сорняки.
  Несколько раз звонила Тинкер, по-видимому, в надежде, что ее позовут на
  помощь. Я не хотел ее видеть.
   Один вечер мне вспоминается особенно ясно. Я надрался. И посреди ночи
  обнаружил себя с телефонной трубкой в руке. Я набирал - или набрал уже?
  - номер полиции, и меня переполняло желание сказать, крикнуть в трубку:
   "Я их прикончил, и жену, и ее любовника. Да, обоих, его и ее".
  Спохватился я в самый последний момент, и дрожь охватила меня при мысли,
  что я был на волосок от гибели. Впервые я понял, каким страстным может
  быть желание открыться, выложить правду, признаться во всем.
   Я побрел в спальню - и случилось то, чего не бывало с времен раннего
  детства: я молился!
   Потом я вытянулся под простыней, прося прощения и благословения
  Божьего на то, чтобы уснуть: сниспошли мне, Господи, спасительный